Аскат Жетиген – узник совести и современный Токтогул Сатылганов

История Аската Жетигена - это не просто путь талантливого музыканта, а почти классический сюжет о человеке, выросшем внутри глубокой культурной традиции, впитавшем её до основания и в какой-то момент начавшем говорить так громко, что его голос оказался уже не только художественным, но и политически чувствительным.

Он родился и вырос в Нарынской области в семье, которую сложно назвать обычной даже по меркам Кыргызстана: в его роду упоминаются такие фигуры, как Ормон хан, Кыдыр аке, Арык мырза, Тагай бий, а внутри самой семьи музыкальная линия была не просто сильной, а определяющей.

Его дед был комузистом и акыном, писал песни, бабушка обладала редким даром кошокчу, отец — Жетиген — играл сразу на нескольких инструментах, включая комуз, гитару и аккордеон, а мать отличалась сильным вокалом, и именно в этой среде формировалось не просто увлечение музыкой, а ощущение, что она является естественным продолжением жизни.

Уже в три года он научился читать, причём его чтение не ограничивалось детскими книгами: он погружается в легенды, сказки и полностью прочитывает различные варианты эпоса «Манас», особенно выделяя версию Сагынбая Орозбакова, которая производит на него глубокое впечатление и остаётся для него ориентиром на долгие годы. В том же возрасте он впервые видит клавишный инструмент Yamaha и, по сути, принимает внутреннее решение, что музыка — это не просто интерес, а его путь, после чего, по его словам, не проходит ни одного дня без звука и практики.

Его первые учителя - это не академическая система, а собственная семья: бабушка, отец и мать, которые передают ему не только навыки, но и понимание смысла традиционной музыки. Уже в пять лет он исполняет свою первую пьесу «Кербезим», в первом классе осваивает «Чоң кербез» благодаря матери, затем у отца учится играть «Маш ботой», а в третьем классе попадает в школу «Устат шакирт», созданную при поддержке Фонда Ага Хана, где его наставником становится известный комузист Зайнидин Иманалиев — старший брат его отца, что усиливает линию преемственности внутри семьи и школы одновременно.

В дальнейшем его обучение продолжается уже у представителей «золотой плеяды» кыргызской музыки: Нурака Абдрахманова, Самары Токтакуновой, Бакыта Чытырбаева, Намаза Уйгуралиева, а вокальному искусству его обучает известная певица Кенже Кубатова. После школы он поступает в музыкальное училище имени Куренкеева, где его наставником становится композитор Нурланбек Нишанов, сыгравший в его судьбе одну из ключевых ролей.

Однако именно здесь происходит переломный момент: уже на втором курсе Жетигена отчисляют, и причина, по сути, выходит за рамки формулировок — он оказывается слишком свободным, слишком неудобным для системы, которая требует подчинения и предсказуемости. Этот эпизод не ломает его, а, наоборот, становится точкой, после которой он окончательно выбирает самостоятельный путь, где нет институциональных рамок, но есть собственное понимание музыки и свободы.

В восемнадцать лет, по предложению Нурланбека Нишанова, который разглядел в нём не только музыканта, но и лидера, он возглавляет театр «Ордо Сахна» — культурное учреждение, занимающееся поддержкой традиционной кыргызской музыки, параллельно преподаёт в «Устатшакирт Плюс» и начинает активную концертную деятельность, которая выводит его за пределы страны.

В составе ансамбля он выступает более чем в двадцати странах — от Казахстана, Узбекистана и Таджикистана до Турции, Польши, Кувейта, Японии, Франции, Нидерландов, Швейцарии, Австрии и нескольких штатов США, формируя образ артиста, который не просто представляет культуру, а транслирует её в глобальном контексте.

На этом фоне особенно показательно его решение отказаться от приглашения учиться в Беркли в Бостоне — одном из самых престижных музыкальных колледжей мира, — поскольку он выбирает не внешнюю карьеру, а работу внутри Кыргызстана, где в течение шести лет продолжает руководить «Ордо Сахна».

Когда говорят о Жетигене, важно учитывать, что он никогда не ограничивался классической интерпретацией традиции: его творчество строится на соединении фольклора, акынской импровизации и современных музыкальных элементов, включая джазовые ритмы и эксперименты со структурой, что в итоге приводит к формированию собственного стиля, который он называет «фолк-н-ролл». Его репертуар насчитывает уже около 50–60 произведений, и каждое из них связано с отдельной историей и внутренним поиском.

В какой-то момент он даже отходит от комуза, сосредотачиваясь на сочинении песен, но затем происходит эпизод, который он сам описывает как поворотный: однажды ночью, проснувшись с желанием играть, он не находит рядом гитару и берёт в руки комуз, сначала почти случайно, без намерения, но именно в этом состоянии нащупывает ритм, который приводит к созданию новой пьесы и, по его словам, позволяет ему впервые по-настоящему понять, как рождаются древние кыргызские күү — не как форма, а как состояние.

С 2020–2021 годов его фигура начинает трансформироваться: он выходит за пределы сцены и начинает активно высказываться на общественные темы, включая реформы, культуру, политику и социальные проблемы, постепенно превращаясь в голос, который воспринимается уже не только как художественный, но и как общественный. Не случайно в качестве идеального учителя он называет Токтогула Сатылганова — фигуру, в которой сочетаются музыка, философия и гражданская позиция.

Кульминация этой трансформации наступает в марте 2024 года, когда после резких высказываний в адрес власти он задерживается сотрудниками ГКНБ, причём основанием становятся его видеозаписи, интерпретированные как призывы к массовым беспорядкам и насильственному захвату власти.

Дело развивается стремительно, переходит в судебную плоскость, где сам Жетиген настаивает на своей невиновности и утверждает, что экспертизы не подтверждают наличие состава преступления в его словах, однако суд выносит обвинительный приговор - три года лишения свободы.

При этом он заявляет, что экспертиза была сфальсифицирована и что в его высказываниях не было призывов к свержению власти, а также утверждает, что в СИЗО ГКНБ к нему применялись пытки, включая воздействие электрическим током, о чём он прямо рассказал в суде, тем самым придав делу дополнительное измерение, связанное уже не только с уголовным преследованием, но и с вопросами прав человека.

В конечном счёте история Аската Жетигена перестаёт быть частной биографией и превращается в показательную ситуацию, в которой пересекаются культура, свобода высказывания и чувствительность политической системы к публичным фигурам, выходящим за рамки своей профессии, и именно в этом пересечении становится видно, насколько узким или широким остаётся пространство для тех, кто говорит не только языком искусства, но и языком позиции.

И в этой истории всё чаще возникает параллель, от которой невозможно отмахнуться. Аскат Жетиген, называющий своим идеалом Токтогул Сатылганов, по сути повторяет его судьбу — только в других исторических декорациях. Тогда были царские тюрьмы, ссылки и кандалы, сегодня — современные следственные изоляторы и уголовные статьи, но сама логика конфликта почти не изменилась: свободный акын, который говорит больше, чем от него ждут, неизбежно оказывается за пределами дозволенного.

Разница лишь в том, что формально мы живём уже не в эпоху репрессий, а в государстве, где декларируются свобода слова и право на выражение мнения. Однако на практике получается парадоксальная ситуация: институты меняются, а судьбы людей, которые говорят открыто, остаются пугающе похожими.

На этом фоне особенно показательной выглядит недавняя ситуация с Махабат Тажибек кызы, в отношении которой были отменены приговоры — событие, которое многие восприняли как сигнал возможной «оттепели» и готовности системы пересматривать спорные и резонансные дела. Этот шаг продемонстрировал, что механизм исправления судебных решений не просто существует, но может быть задействован, когда возникает политическая и правовая воля.

Именно поэтому сегодня всё чаще звучит вопрос: если система уже показала, что способна признавать ошибки, то почему этот подход не может быть применён и в деле Аската Жетигена.

Сам он принципиально отказывается от помилования, потому что понимает его не как акт справедливости, а как форму признания вины, которой, по его убеждению, не было и нет. В этом отказе есть своя логика: речь идёт не о смягчении наказания, а о пересмотре самого основания приговора.

Именно поэтому в его случае ключевым выглядит не вопрос гуманности, а вопрос права. Если человек осуждён за высказывания, которые он считает формой выражения мнения, а не призывом к насилию, то единственным справедливым решением становится не помилование, а полноценный пересмотр дела с последующей отменой приговора.

фото www